vadim_luchkin

Не отпускает меня Конституция, сколько там всего написано. Чем там только мы не занимаемся: и утверждаем, и сохраняем, и чтим, и исходим. Сохраняем, кстати, исторически сложившееся государственное единство. Мы его сохраняем. Я его сохраняю. Мы — ее многонациональный народ, и я — его не менее многонациональная единица. Я и мы сохраняем единство. И не простое единство, а государственное, то есть всем в России я с мы желаем иметь такую власть, которую сами же не любим. Не любить власть — это такое всеобщее российское свойство, которым собственно государство и держится, причем уж пять столетий как. Так что, не любя власть, я и сохраняю исторически сложившееся единство, как зеницу ока, как свою непорочную многонациональность. Не люблю, не любим — сохраняем.

В продолжение моих размышлений о Конституции я вынужден рассмотреть утвержденные ею права и свободы, а также гражданский мир и согласие. Это не так-то просто сделать сразу после таких вопросов, рассмотренных ранее, как:

я и мы,

я и моя национальность,

я и судьба мы,

я и моя земля, как способ объединения с мы.
 

Если честно, для меня это сильно невозможное занятие. Как мне понять, что мои права утверждены и что свободы у меня теперь столько, что она уже не одна, что у меня их уже много. А если их не одна, то, может быть, стоит уточнить, сколько точно, так, на всякий случай? Может быть, их количество равно количеству тюрем, в которых я не сидел? Таким образом, строительство каждой новой тюрьмы в стране должно пропорционально и неизбежно увеличивать свободу, мою и нашу. Построим очередную тюрьму и свободны, как хорошо, а? Или, может быть, нужно перечислить все свободы, упомянутые далее по тексту, - мне лень их сейчас считать - что-то их там, кажется, около семи. Но тогда почему бы не сказать, не мудрствуя лукаво, мол, утверждаем права и семь свобод человека. Тогда бы и губы не раскатывались, а главное, все было бы понятнее и как бы не чрезмерно. Но нет, формулировка законодателя морковна, мысли мои, как капли дождя, стекают по ней, как по стеклу окна хмурым октябрьским утром.

 

А что мне думать о гражданском мире и согласии, который мы вот уже шестнадцать лет, как утверждаем? Запишите: я согласен. Я против войны. Я за любой мир. Я не хочу войну. Я хочу, чтобы любого руководителя страны и всех министерств и ведомств, включая приснопамятную 04 службу газа, в период правления которых началась или не закончилась война, выводили на какую-нибудь большую площадь каждый день с утра и до обеда, включая выходные и праздничные дни, и чтобы каждый я этого многонационального мы мог подойти и плюнуть в лицо или другие части этих нерадивых тел, не сумевших или не захотевших удержать народ от самого страшного, что с ним может случиться — от гражданской войны или даже гражданского несогласия. И что бы в протяжение всей войны эти самые тела от обеда и до следующего утра боролись бы не с многонациональным народом и его судьбой, а с войной и с несогласием. Тогда бы я подумал, что - да, вот что мы утверждаем — гражданский мир и согласие. А пока я не знаю, что мы утверждаем. Я знаю, что написано, что мы утверждаем, а также, что обычно пишут на заборе. Больше я ничего не знаю по этому поводу.

Продолжение следует...

Приятно рефлектировать над Конституцией. Во-первых, она — документ ого-го, а во-вторых, просто приятно. Например, откуда бы я еще узнал, что мы — это многонациональный народ Российской Федерации? Я не знаю, как к этому отнестись, но я — часть этого мы. То есть у меня должна быть национальность, чтобы я стал частью народа. А иначе конфуз.
 

Национальность, наверное, это все-таки принадлежность к определенной культуре. Или к ее отсутствию. То есть я, видимо, русский, но об этом хочется поразмышлять поподробнее. Что-то во мне сминается, когда я произношу эти два слова: «Я русский». Может, я не русский? Или, может, во мне недостаточно русского национального самоопределения? И если второе, то нужно ли оно мне и если нужно, то — на кой?

Написано, что мы соединились общей судьбой. Причем на своей земле. Вот это все очень интересно вдвойне. Во-первых, судьба — это уже ближе к мистике, чего я бы никак не ожидал от наших обычно трезвых законодателей, а во-вторых, своей земли у меня нет. Значит ли это, что я — не мы. Нет у меня земли, не соединен я с вами на своей земле. Или может имеется в виду общественная земля? Парки, например, проезжие части, леса, поля — ну, та земля, которая никому особенно не принадлежит, то есть не огорожена высоким забором с колючей проволокой. И если да, то надолго ли она не огорожена? И как понять, что будет в ближайшее время огорожено, а что не будет огорожено никогда. Вот у меня сосед взял и огородил 6 квадратных метров нашего — общественного — двора шлагбаумом. Ставит там свою машину, рядом еще 6 метров огородил для жены. То есть своей земли у меня уже на 12 квадратных метров стало меньше и это только в рамках одного двора. А что же делается в рамках всей необъятной Российской Федерации? Страшно подумать.

Продолжение следует...

...Есть у московских водителей еще одно неприятное свойство. Иногда в суровой московской пробке по крайней левой полосе пробивается карета скорой помощи с синим проблесковым маячком, и каждый сильно уважающий себя водитель почему-то считает своим гражданским долгом пристроиться ей вслед. Таким образом обычно собирается караван из нескольких десятков машин с самыми умными водителями, и весь этот паровоз летит вперед на зависть менее расторопным неудачникам.

Однажды, много лет назад я тоже ехал вслед за такой каретой. В тот день я ехал на своей очень правильной по тем временам машине, очень правильного цвета, сам из себя тоже очень правильный молодой человек, однако, в моей душе все было очень неправильно. По моде того времени я был надрессирован делать разные конкретные дела и решать разные серьезные вопросы по-взрослому, то есть цинично и особо не задумываясь. Но в тот момент у меня дрожали руки и ухало сердце, и было очень страшно. В скорой помощи ехали дорогие мне люди, и я готов был навсегда отдать свое первородное право езды на правильных машинах, лишь бы никогда больше не видеть в своем лобовом стекле красно-белый торец, не слышать пронизывающую мозг сирену, не жать остервенело в середину руля, чтобы там  знали, что я рядом, я здесь, я расшибусь в говно, я их спасу, я этим индифферентным ко всему на свете врачам наглухо залеплю купюрами анальные отверстия, чтоб они хоть чему-нибудь удивились, чтоб зашевелились, чтоб лечили как надо, а не как обычно, и что все будет хорошо, и чтоб они не боялись. Но все было так страшно и так бессмысленно, что мне казалось, я смотрю очень тупой фильм, и сейчас включат свет, все станет как раньше, я выйду из зала, сниму очки, проведу ладонями по лицу, встряхнусь, одену очки обратно и уверенной походкой пойду домой, где меня ждут и где все хорошо, а не так, как в этом глупом фильме.

Но уже тогда, будучи конченым идиотом, уже после того, как все обошлось, я очень отчетливо понял, что рано или поздно я снова поеду за своим микроавтобусом с синим проблесковым маячком, и мне уже не повезет. Или, может быть, все-таки  повезет, и внутри микроавтобуса поеду я, а кто-то другой поедет следом.  Я уже тогда подсознательно подозревал у себя свое врожденное счастье на всякие экзотические сюжеты, но в тот день мне показалось, что все будет именно так и никак иначе.

И вот спустя много лет я смотрю на лихие эскорты неотложек в московских пробках и сильно удивляюсь смелости моих соотечественников. Неужели у них нет ни памяти, ни воображения? Завидую я этой их безгрешности.

Я вот молча влачу себя по бескрайним волнам московских стиксов, безропотно пропуская вперед синие маячки над головами безмятежных харонов, мелко беспокоясь за своих домашних, благодарный за каждый прожитый с ними день, и никуда не тороплюсь. Да и зачем мне торопиться? Без меня не начнут, гадом буду.

Увидев в выданном на борту Germanwings номере FT фотографию щедро улыбающегося Дерипаски (обычно довольно сурового) в каске с надписью РУСАЛ, сначала подумал, что это какая-то шутка про русалку мужского рода, а потом только вспомнил, что есть такая компания, как же я мог забыть. Так финансовый кризис и высота отражаются на восприятии зрительных образов пассажирами эконом-класса.

А, кстати, недавно на соседнем здании рядом с нашим офисом появилась массивная вывеска "Фонд исторической перспективы". Думая о том, чем могут заниматься люди под такой вывеской, я пришел к умозрительному выводу, что в нашей стране есть настоящие артисты оригинального жанра коррупционного авантюризма, что там Дерипаска. Так что теперь буду летать бизнес-классом, там читать не надо.

В прошлый раз, пытаясь понять причины моего неспокойного отношения к музыкальным пристрастиям соотечественных мне масс, я позволили себе сделать некоторые выводы, которые чудесным образом нашли себе подтверждение сразу после моего блудного возвращения из дружественной Голландии и недружественной Эстонии, одна из которых по случаю мне alma mater, а другая просто mater, хотя и приемная. Пытаясь понять, кем мне приходится Россия, единственная и неповторимая, я решил посмотреть, что происходит в ее музыкальных чартах, которые, по моему мнению, безропотно отражают искомую пожарными, милицией и фотографами нашей столицы (с) национальную идею как ничто другое. Раз уж нам, как всем известно, песня строить и жить помогает (с), то, очевидно, глядя на песню, можно представить себе, что мы строим и как живем. Так вот.

Неумело обводя ломаный абрис героя нашего времени в лице Н.Баскова, как отражения духа национальной идеи, я, как уже было замечено ранее, сделал достаточно грубые намеки относительно механизма зарождения и поддерживания этой идеи в умах моих нечаянных соотечественников. Основой этого механизма я назвал...

...бальзаковского возраста женщин в халатах, которых подло недолюбили, которым не хватило секса на всех, чьи дети спились, не успев закончить школу, а мужья давно выродились в домашних животных, бесполезных как хомячки и необходимых для полного буржуйского комплекта как канарейки... истово поклоняющихся телевизору с Басковым в нем...

Каково же было мое удивление, когда я увидел этот механизм с другой, так сказать, стороны голубого экрана. Сложно было поверить, но как-будто в ответ на мои простенькие мыслишки чарты страны сегодня возглавила песня Аллы Борисовны Пугачевой в дуэте с Николаем Басковым "Давай с тобой дружить". Вот ее текст:

Как волчок извиваюсь, и с другими парнями
За тебя я стреляюсь, а ты хочешь в Майами
Подскажи, что мне делать, опускаются руки
Я уставилась в телик, умираю от скуки.

Припев:
Давай с тобой гулять вместе
Чтоб не смотреть по одиночке телик в кресле
А где-нибудь вдвоём, просто
Будем мы смотреть на звёзды.
Ведь любишь ты меня очень
И я люблю тебя, между прочим.

Я не могу поверить, как все в нашей стране просто и незамысловато. Представляю себе взрослую, умудренную годами женщину, в которой в силу ее положения ищут поддержки и понимания миллионы людей, в чьих глазах она отражает целую огромную эпоху, - извивающейся как волчок. Причем извивающуюся и с другими парнями. И. То есть и с парнями тоже. Или может и с другими тоже.

Я не ханжа. Или мне кажется, что я не ханжа. Но между тем, что я представил, и порнографией, как я ее понимаю, разница такая же, как между порнографией и эротикой, как их принято понимать. Между эротикой и порнографией стоит Уголовный Кодекс, а что стоит между тем, что я представил и уголовно наказуемой порнографией?

За него она стреляется. Почему-то цинично и, наверное, не к месту вспомнился Майкл Хатчинс со своим хитом"Suicide Blonde". Предполагается, что из-за того, что Алла Борисовна "стреляется", Николай не должен хотеть в Майами. Почему? Тут кроется, по-видимому, какая-то запутанная история, достойная Мисс Марпл. Только ей это под силу, во-первых, потому что она женщина или лучше сказать - не мужчина, а, во-вторых, в такие годы - и мисс. Должна понять.

Все. Дальше не могу об этом думать. У меня болит голова от Баскова с Пугачевой.

Иногда я просто вынужден находиться в местах, где громко играет любимая моими соотечественниками музыка. Зачастую это меня почему-то не на шутку обескураживает. Я решил взять самую популярную песню и поразмышлять о причинах этого явления предметно. Мировая широкая паутина беспристрастно сообщила, что сегодня музыкальные рейтинги возглавляет песня Николая Баскова «Настоящий блондин». Вот ее текст.

Мне совсем не надоело
Петь, играть, гулять, влюбляться
И читать газеты смело
И от хохота валяться.

Буду жить и куролесить
Как бы все меня не ели
И пускай волнует прессу
Кто же я на самом деле.
Кто же я на самом деле?

Припев: Натуральный блондин на всю страну такой один
И молодой, и заводной, и знаменит, и холостой
Натуральный блондин на всю страну такой один
Ищу тебя моя звезда мы будем вместе навсегда
Будем вместе навсегда!

Попытаюсь вдуматься в смысл, нарисовать себе образ и, наконец, ответить на вопрос, кто же он — герой моего времени.

===============================

Мне совсем не надоело петь, играть, гулять, влюбляться и читать газеты смело и от хохота валяться.

Во-первых, герою совсем не надоело. То есть не просто не надоело, а как бы изо всех сил не надоело. Всем нормальным людям, судя по всему, надоедает. А он, значит, необыкновенный - ему не надоедает. Играет себе, поет, радуется. Ну и гуляет, конечно, а как же — он выглядит очень гулящим. Автору, по его словам, и гулять не надоедает. Обыкновенный мужчина, надо полагать, погуляет-погуляет и влюбится. А этот необыкновенный, он все время гуляет и тут же влюбляется, гуляет-гуляет, но все равно любит-любит, не надоест ему никак, так ему кажется. Самое интересное — он газеты читает, хотя страшно. Ведь там написано, как он играет, гуляет и любит, когда не поет. А может даже, когда он все это одновременно делает. А ведь это, должно быть, так страшно. А он смеется. Буквально валяется от хохота — такой смелый. Он поет, играет, гуляет, любит, читает, хохочет, валяется — все остальное ему, кажется, давно надоело, если вообще пробовал. А вот это нет, не надоело — очень, выходит, особенный.

Буду жить и куролесить, как бы все меня не ели, и пускай волнует прессу, кто же я на самом деле. Кто же я на самом деле?

Но он не сдается. Он будет жить назло всем обстоятельствам. И не просто жить, но и куролесить. То есть, видимо, делать все, что он делал раньше, только больше и, наверное, лучше. Он сделает это назло всем тем, кто его ест. А едят его все — такой вкусный. Все буквально причащаются к чему-то светлому, откусывая от него кусочки чего-то, видимо, белого — ведь он блондин, он такой натуральный, вкусный, даже, наверное, полезный. А прессу почему-то волнует вопрос, кто он такой. Но это не удивительно, ведь всем интересно, что они едят. Поэтому герой благородно позволяет, мол, пускай ее это волнует. Но при этом он сам читает газеты, он тоже вместе с прессой не пустого любопытства ради задается этим вопросом: кто же я на самом деле? Наверное, потому что он тоже себя ест и ему тоже важно знать, что же он ест. И вот наступает припев.

Натуральный блондин на всю страну такой один, и молодой, и заводной, и знаменит, и холостой. Ищу тебя, моя звезда, мы будем вместе навсегда!

В припеве поражают два факта. Во-первых, он такой один. То есть, чтобы был еще хотя бы один белокурый молодой человек, одновременно заводной, знаменитый и холостой - такое в рамках Российской Федерации невозможно в принципе. Я бы для большей уверенности добавил бы сюда номер паспорта и ИНН, но он, видимо, знает, что говорит. Во-вторых, здесь есть необходимая для настоящего хита интрига, а именно, герой к кому-то обращается с оригинальной поэтической метафорой «моя звезда», оставляя налет желтоватой недосказанности - к кому именно? Видимо, герой кокетничает. Из контекста ведь не совсем понятно, с кем он хочет быть вместе навсегда. Неужели с прессой? Нет, ведь он боится читать газеты. А кроме прессы, кто еще присутствует в этом по-драматургически насыщенном стихотворном произведении? А кроме автора там больше никого нет — тем более, что он вообще на всю страну такой один. Теперь представьте себе героя нашего времени, поющего самому себе: «Ищу тебя [обнимает себя за плечи], моя звезда [нежно трогает себя], мы будем вместе [сцепляет руки в замок, соединяет локти] навсегда [устремляет правую руку и взор вперед вверх]».

Все, образ героя готов. Национальная идея на лицо. Купидонообразный идол — фетиш бальзаковского возраста женщин в халатах, которых подло недолюбили, которым не хватило секса на всех, чьи дети спились, не успев закончить школу, а мужья давно выродились в домашних животных, бесполезных как хомячки и необходимых для полного буржуйского комплекта как канарейки. Я незаметно для самого себя плачу, думая о них, несчастных, истово поклоняющихся Телевизору с Басковым в нем. Да подаст он им счастья и рекламы на каждый день и не введет их в какое-нибудь искушение. Аминь.

Утро. Сижу в туалете, читаю Зощенко. Ближайшее время ни у кого из моих родных и близких шансов попасть на мое место нет никаких, не будь Зощенко великим советским писателем. Вдруг слышу вкрадчивый голос пятилетнего Степана:
- У меня мурашки по спине - так я хочу какать.
Все. Дальше читать Зощенко не получается. Степа смешнее. Великое рядом.

Странную жизнь я веду на сайте livejournal.com. Мало сказать - параноидальную. Пишу чего-нибудь сначала с доступом только для себя. Потом через некоторое время - с доступом только друзьям, которых до недавнего времени у меня, собственно, и не было вовсе. Потом зачем-то бац! - делаю все публичным. Далее процесс зацикливается и все эти разнонаправленные итерации становятся кипучим и, наверное, интересным процессом - психиатру, по крайней мере, интересно. Ему, правда, вообще все интересно.

Но этим моя виртуальная жизнь на сайте livejournal.com не ограничивается. Я личность намного более интересная - мне это еще психолог говорила, направляя к психиатру. Я помимо прочего еще и редактирую все, что писал ранее. Редактирую, к слову сказать, гораздо больше и чаще, чем собственно пишу. В подавляющем большинстве случаев редактирование заканчивается удалением и избиением монитора. Viewsonic, кстати, очень хороший монитор, крепкий. И недорогой.

Вспомнил! Иногда я еще пишу комментарии. Самому себе их писать нелепо, поэтому я их пишу другим случайным жертвам своего любопытства. Если они мои комментарии не удаляют, я их обязательно удаляю сам. Иногда начинаю свои комментарии редактировать, удаляя и добавляя их заново. Не знаю, как это выглядит со стороны. А знал бы - все равно редактировал бы. Не редактировать не могу, потому что все, что написал сегодня, завтра становится таким бредом, что и не знаю, как такое можно терпеть. То ли из-за того, что я так стремительно становлюсь все гениальнее и гениальнее день ото дня, то ли кто-то за ночь меняет дискурс всего написанного. Но как? Как он это делает? И, главное, кто он?!

Я ненавижу свою мать. Так нельзя говорить, потому что сразу начинаешь ненавидеть себя от почти физического ощущения того, как тебя ненавидят все, кто слышит, как ты говоришь: «Я ненавижу свою мать». Лучше сказать, эта женщина - не моя мать. Но кому это сказать и как это сказать так, чтобы тебя поняли или хотя бы поверили? Каждый связывает слово «мать» со своей реальной матерью. А я не могу быть реалистом, я номиналист, я в подавляющем меньшинстве, у меня нет выбора.

Отца, говорят, можно ненавидеть, мать — нельзя. Но у меня не было отца. У меня есть мать, и я ее ненавижу. Лучше бы ее у меня не было, той - как это говорят правильные люди - единственной, нежной, ласковой. Родной ее еще называют эти самые правильные люди. А я не правильный. Не знаю как это точно принято называть - урод, выблядок, насекомое - ну вобщем неправильный я человек, ненастоящий. Но если говорить о той женщине, которую прочат мне в матери, то для меня все же несравненно больший позор назвать себя ее сыном, чем признаться, что я ее не люблю.

Я хочу эмигрировать в другую жизнь, потребовать родительского убежища, признания своих прав и свобод, признания себя полноценной независимой личностью, несмотря ни на что. Но мое преступление карается гражданской казнью. Никто не подавайте мне руки, не разговаривайте со мной, плюйте мне в лицо — я ненавижу свою мать. Земля вращается вокруг солнца, а я ненавижу свою мать - сожгите меня, я взойду на костер вместе с ценившими свободу выше собственной жизни. Но вот я поворачиваю голову, ища одобрения - ведь я еще не окреп - слышу, как они,  мои герои, кричат, сгорая: «Мама! Мамочка!» А я вдруг закричу: «Я ненавижу свою мать!» И все - казнимые и казнящие - умолкнут, пораженные как громом, в оцепенении силясь понять, как такое возможно?!..

А как это, действительно, возможно? Как я могу показать всю мою жизнь, весь мой бесконечный суицид, всего себя презренного, маленького, ничтожного, со слезами вопрошающего всему миру: «Зачем я рожден сюда? Что сделал я вам плохого, за что я есть у вас?» Добро как зло и зло в виде добра - всем все равно в условиях хронического дефицита. Интернат, как жалкое подобие спасения, бегство от себя, из себя, в себя — куда угодно, лишь бы не здесь, не сейчас, никогда. Все мое поколение, воспитанное разведенными женщинами, вся моя родина, изрыгающая тоннами речевки и гимны, весь мой город, вместивший меня, отравившийся мной и извергнувший меня в голубой унитаз - апогей многоэтажного бытия, заменившего человеку лес, берег моря и дом в его первоначальном смысле; если они вопрошают, как такое возможно, то кто готов меня слушать? Кто-то в будущем или, может быть, кто-то в прошлом?

А как хотелось бы успокоиться в настоящем. Должен же быть где-то предел насилия человечества над человеком.

Собрались в музей Пушкина. Завтракаем. Я и двое моих пятилетних сорванцов.
Степан:
- А почему его так назвали? - имелся в виду музей.
Я:
- Видимо, в честь какого-то поэта.
Степан:
- А кто такой поэт? - удивительная способность задавать непредсказуемые вопросы.

Ваня не выдерживает головокружительных диалектических скачков и вносит некую логическую стройность в нашу неспешную беседу:
- Поэт, это человек, который пишет стихи, - встает и куда-то уходит. Мне бы подавиться яичницей, но я уже привык и не обращаю внимания. Ваня индифферентно входит обратно с томиком Пушкина, громко бросает его на стол, все вздрагивают, я держусь невозмутимо, хотя, наверное, следовало бы возмутиться.

По сложившейся традиции отстаиваю титул самого умного. Преимущество пока на моей стороне - я умею читать. Читаю наугад:
-Пустое вы сердечным ты она, обмолвясь, заменила и все счастливые мечты в душе влюбленной возбудила...- дочитал до конца, жду реакцию.

Степа давно переключился на сосиску, но видя, что папа ждет реакцию, из лучших побуждений соглашается:
- Да. Музей Пушкин - хороший поэт.

А музей, кстати, действительно очень хороший, я его очень люблю. А Пушкина, к слову сказать, нет.

Сегодня по предварительной записи проходил субботник в детском саду, где непонятно чем занимаются два моих младших дармоеда. Время, кажется, потратил не зря: в голову вместе со свежим воздухом и трудовым заданием пришли кое-какие мысли.

Я неожиданно для самого себя подумал, что тот, кто придумал назвать ежегодный праздник бесплатного и физического труда субботником, по-настоящему знает толк в антисемитизме. Это не какой-то там тупой бутовский скинхед, это - ого!

По прибытии же мне вполне ожидаемо дали задание: выкопать старые покрышки, до середины врытые в грунт детской площадки, и отнести на помойку. Эти покрышки, кстати, были любимым развлечением моих может быть не самых разборчивых в вопросах активного отдыха детей. Но вместо того, чтобы подбросить руку к воображаемому козырьку, сорваться в галоп  за лопатой, засучить рукава и поднатужиться, я начал задавать принципиальные вопросы.

Мне удалось выяснить, что сначала эти покрышки хотели просто покрасить. Но кто-то пожаловался в РОНО, что покрышки долго сохнут и дети пачкаются. Мысль покрышки не красить или красить другой краской придти не смогла - существовал какой-то приказ. Тогда гении от дошкольного образования решили просто выкопать их и выбросить. Причем сделать это надругательство они хотели моими руками. Я  представил себе, как буду смотреть в глаза своим детям, когда они, перебивая друг друга, наперегонки будут рассказывать мне, что какие-то идиоты унесли с детской площадки их любимые покрышки. Стерев навернувшуюся скупую мужскую слезу, я решил ретироваться крупными перебежками

В этот момент меня настигла наша милая воспитательница. В ответ на ее немой вопрос я даже не стал оправдываться, а просто грустно - видимо, в знак солидарности с еврейским народом - попрощался. Я уверен, она меня поняла.

Какие же замечательные люди все-таки работают в нашей системе дошкольного воспитания!

Мысли об отечестве не оставляют меня в покое. Вот например, вчера в мебельном магазине жена в очередной раз серьезно поддержала отечественного производителя, а тот ее, как выяснилось уже дома, совсем не поддержал, ну буквально никак. Было ужасно обидно, а при чтении этикетки с реквизитами позорных соотечественников в очередной раз прокралась злопыхательская мысль: вот уж кому-кому, а мне бы точно дым отечества был сладок и приятен.

Вот так, вслед за Державиным и Грибоедовым я пришел к тем же самым величественным образам, но, правда, с другой стороны.

"...Что есть хорошая операторская работа? Я думаю, это прежде всего отсечение несущественных деталей от основной идеи. Чем больше деталей выводится вон из кадра, тем операторская работа ближе к совершенству. Лишним может оказаться все, что угодно: свет, контраст, цвет, фокус, центровка. То есть хорошая работа оператора отличается от плохой тем же,  чем камень отличается от собственно скульптуры. При этом цель оператора стать полностью незаметным, раствориться в снимаемом объекте, исчезнуть. В общем, как ни крути, а она - хороший оператор..."

Примерно такие мысли посещали меня, когда я смотрел "Коралловый рай" Рифеншталь. Но одна мысль, а именно, что красота – это память, все-таки подвигла меня сесть за стол. Мысль эта, я уверен, абсолютно не новая, но искать подтверждения у классиков осознанно не хотелось, потому что мне важно, что мысль эта пришла в голову именно мне и произвела определенное впечатление именно на меня и вот каким образом.

Есть много произведений искусств, будь то песня, фильм, картина или даже не искусств, а, например, какой-нибудь пейзаж, крик какой-нибудь птицы, какое-нибудь дерево, которые кажутся мне красивыми, потому что эти вещи будят во мне определенные воспоминания. Я, например, считаю терции синиц ужасно милыми, а ворону – эстетическим шедевром, и никто не сможет меня переубедить, потому что касается это только меня, потому что у меня лично связано с этими звуками, с этими образами что-то, от чего мне хочется удивиться, умилиться, измениться. Точно так же картины Левитана, Шишкина, Грабаря, Айвазовского будят во мне дикие восторги именно тем, что они что-то напоминают мне из того, что я уже где-то когда-то видел. Об этом, кстати, писал Экзюпери, кажется, в "Цитадели", то есть мысль совершенно несвежая и, стало быть, скорее всего - верная.

Вот например, во всех народах закаты и рассветы считаются красивыми, потому что у всех людей они с чем-нибудь, да связаны, но не у всех народов гигантских размеров женская задница напрямую связана с понятием красоты, хотя у некоторых – является буквально ее мерилом, единицей измерения. Таких примеров сколько угодно, поэтому эти нехитрые измышления должны дедуктивным образом привести к выводу, что красота - это действительно память.

Но, конечно, не сам этот несложный вывод подвиг меня на муки оцифровывания мысли. Удивило меня его применение к уже упомянутому фильму. То, что я наблюдал на экране было безусловно красиво. У меня не могло быть по этому поводу никакого сомнения. Однако, у меня не было никакого сомнения и по поводу того, что то, что я видел никак не могло ассоциироваться ни с чем из ранее мною пережитого. Тут следует сделать паузу и попытаться удивиться.

Если это красиво, и красота это память, то, значит, я это помню. А откуда? Волнительно.

Книга Иова 38:4 "...Где был ты, когда Я полагал основания земли? Скажи, если знаешь..."

...А летом была белоснежная яхта, манящее море, невиданное для среднерусской возвышенности солнце, изумрудные острова и лысый капитан Марко. И среди всего этого аляповатого наслоения как-то некстати оказались мы - два среднего возраста типа, досконально измученных депрессией, уверенно зависших между кристальной трезвостью и кромешным алкоголизмом.

Смешно сказать, но в самом начале, когда мы только собирались погрузиться во всю эту сказку, я ощущал некоторое волнение. Шутка ли - по морям, по волнам, это нынче мы здесь, а завтра, может быть, уже и там. Однако, нам, несмотря на острую жажду борьбы со стихией, необходимую для самоутверждения уже хотя бы в собственных глазах, подвиг совершить не удалось. И дело даже не в том, что мы не нашли подходящего рифа, чтобы об него разбиться, или правильной волны, чтобы ею смыться с палубы. Просто Средиземноморье и напряжение - вещи, как выяснилось, сложно совместимые, как, например, дед Мазай и регистр Ллойда. Так что можно было все-таки брать с собой женщин, стариков и детей, которых мы, как настоящие герои, оставили дома терпеливо дожидаться нашего триумфального возвращения.

Сейчас, оглядываясь с высоты прожитой половины года, я задумался, что же осталось в моей засаленной хроническим авитоминозом памяти от того недельного вояжа по Тирренскому морю? Помню, как у меня сгорела спина и еще несколько частей тела, как меня тошнило от стоящего невидимой, но очень плотной стеной зноя, помню, как моя неуемная жажда бессмысленной деятельности на огромной скорости разбивалась о скалу еще более бесмысленного, но самое страшное - вынужденного ничегониделанья, помню озлобленное ощущение себя лишним на празднике жизни, где тетки всех мастей и типоразмеров с лихими визгами прыгали бомбочками в нежные объятия прохладного моря, их окольцованные надувными уточками детишки деловито мочились с палуб томно отдавших концы яхт, а мачо с неподвижными солнцезащитными очками строго блюли покой своих родных и близких.

Но вся эта ужасно нелюбимая мною курортная поэтика так и не смогла перебить того, что в  литературе про элитное винище называется послевкусием. Вот как раз этим-то послевкусием и запомнилась мне та неделя, наполненная сине-зеленым цветом, ярким контрастным солнцем, запахами чего-то терпкого, чистого и бесконечно знакомого, умиротворения, изначально вписанного в мой генетический код, но тщательно замалеванного бестолковой сутолокой, судорожным расписанием и апоплектическими разрывами мобильных рингтонов, не могущих при всем своем многообразии скрасить боль вонзания реальности в мягкие ткани моего мозга.

   

     

 

   



     

 
 

Ниже представлена попытка перевода на русский язык одного очень хорошего стихотворения.

===========================

My fiftieth year has come and gone,
I sat, a solitary man,
In a crowded London shop,
An open book and empty cup
On the marble table-top.

While on the shop and street I gazed
My body of a sudden blazed;
And twenty minutes more or less
It seemed, so great my happiness,
That I was blessed and could bless.
============================

Мои полвека позади.
Я сел в прокуренном кафе
Среди невзрачных бледных лиц.
Пустая чашка, вязь страниц
Внутри прямых стола границ.

Таким увидев будней круг,
Я светом в мир ворвался вдруг.
И с четверть часа в мире том
Я, счастьем вящим окрылен,
Был, вдохновляя, вдохновлен.
============================